Устье реки Накагава
Улица мануфактурных магазинов в квартале Одэмматё

В выражении чувств японцы отличаются от нас еще больше, чем в способе восприятия личности. Богатство содержания в европейской живописи настолько зависит от изображения любви, радости, горя, гнева или мужества, что японская живопись кажется нам лишенной эмоций. В Японии, как бы остро и напряженно ни переживались чувства, на виду у других всегда следовало соблюдать приличия. Мы кажемся японцам настолько развязными в своей демонстрации чувств, что один японский философ сравнил различие между Западом и Востоком с разницей между дикими и домашними животными. Чувства всегда находились в Японии под подозрением, поскольку они привязывали человека к его желаниям и страстям и не позволяли ему достичь чистоты и благородства духа. Греки тоже не доверяли чувствам и в поисках высшей жизни обратились к разуму. Христианству же осталось подчинить чувства духовным Целям и достичь глубины выражения в страданиях и экстазе святых.
До некоторой степени мы не можем опознать эмоциональную, насыщенность японской живописи потому, что мы не находим в ней тем, с которыми мы связываем наши самые глубокие чувства: материнской любви, романтической любви и ненасытных вожделений юности, возбуждаемых красотой тела. Вместо этого японцы чтили пять видов отношений между людьми, преданность друзей и мудрость преклонного возраста. Люди на японских картинах не радуются и не печалятся, не предаются легкомысленным забавам и не демонстрируют свой строгий нрав; они следуют срединному пути. Они могут не знать радости, которая является наградой за борьбу, но они исполнены сдержанной удовлетворенности. Один Японииц, побывавший в музее современного искусства, нашел, что висевшие там картины действуют чересчур возбуждающе, и воскликнул: «Все это живопись войны, а нам нужна живопись мира, которая водворила бы покой в сердцах людей!» Едва ли он понимал, что видел перед собой обыкновенные образчики западного искусства, хотя, с его точки зрения, от них веяло таким исступлением, которому под стать только психоз войны. Он был воспитан на принципах, подобных тем, о которых говорил Цзин Хао: «Страсти и желания - враги жизни. Мудрые посвящают себя музыке, каллиграфии и живописи, постепенно освобождая себя от желаний».

Как в таком случае японцы отнесутся к элементу драматизма? Поскольку суть драматического состоит в столкновении между личностями, драма, как может показаться, не должна занимать значительного места в японской живописи. Однако приемы, заменявшие у японцев драматические эффекты, проливают свет на их отношение и к личности и к эмоции. Во многих случаях эти приемы были сходны с выразительными средствами, выработанными в японском театре, а именно с пантомимой, хореографическими позами и церемониалом, не допускавшими слишком энергичной жестикуляции на сцене. Выражение лиц остается предельно сдержанным, даже если ситуация внушает гнев, ярость или какое-либо другое неукротимое чувство. Позы никогда не бывают угловатыми или вызывающими, так что даже повседневные занятия вроде прядения шелка часто приобретают характер величественных ритуальных движений. Отношения между фигурами, создающие эмоциональные токи в картине, определяются не столько жестами, сколько общей композицией. Сами же фигуры остаются довольно пассивными и даже как бы погруженными в созерцание своей внутренней жизни. Они словно говорят нам: не нарушай тишины, не кричи, а только нашептывай о своих чувствах.
Когда требовалось изобразить физическое действие, будь то бег, игра или противоборство, японцы разными способами старались избежать возбуждающего эффекта, который могло бы дать его натуралистическое воспроизведение. Играющие дети на японских картинах при всех их милых шалостях напоминают скорее танцующих человечков и вовсе не похожи на резвящихся сорванцов в западной живописи. Повсюду декорум церемониала и обычая регулирует человеческое поведение. Независимо от того, состязается ли император со своими генералами или завязывает свою туфлю, приличия предписывают правильные позы и жесты, и даже веселая пирушка отстоит не так уж далеко от сдержанной беседы ученых старцев. Только демонам, небожителям и заклинателям нечисти дозволено прыгать, вопить и носиться, как очумелым. Наименее эффективный прием сглаживания грубости агрессивного действия заключался в том, что человеческая фигура и ее природное окружение подчинялись единому ритму, и эмоции, которые мы обычно связываем с буйными прыжками, лихорадочной жестикуляцией или страдальческими позами, сливаются в нашем восприятии с нависающими скалами, бурливыми потоками или искривленными деревьями. Японцы не просто подавляли агрессивные эмоции, они перебрасывали мосты между человеческими переживаниями и состояниями природы. Тут возникают интересные вопросы, касающиеся передачи настроения в картине. продолжение »»»