Устье реки Накагава
Улица мануфактурных магазинов в квартале Одэмматё

Хотя японцы подчас придавали природе личностные черты, стремясь добиться большего ощущения ее интимности человеку, западные принципы отношения к природе не встретили бы у них сочувствия. Распространённые в ханьскую эпоху олицетворения грома, морской стихии и звезд в отличие от греческих аллегорий на Западе обнаружили впоследствии свою нежизнеспособность. Поэтическое упоение природой в эпоху Тан вскоре уступило место более углубленному взгляду на нее. Сентиментальность буколических картинок никогда не пользовалась признанием в Японии, поскольку она предполагала снисходительную позу человека, который «возвращается в лоно природы». Но в опрощении японского художника не было ничего наигранного; часто он и в самом деле вел крестьянский образ жизни и всегда стремился к непосредственному физическому контакту с природой, подобно тому как он искал рациональное знание принципов естественного мира. Вот почему японский поэт и вправду мог сказать: «Горы и я никогда не наскучим друг другу». Для японцев истинное общение могло иметь место только между равными.

Было ли это общение романтическим? Его сравнивали с романтизмом Руссо, Вордсворта и романтиков среди пейзажистов. А может быть, даосский подход к природе радикально отличался от этой разновидности романтизма? Неудивительно, что большинство западных авторов, писавших о японском искусстве, сближают даосское мировоззрение с западным романтизмом, поскольку и там и здесь мы встречаем отождествление высшей ценности с воображением, культ свободы, мечту об уединении и невозмутимой созерцательности, поиски тайны бытия за пределами пошлой повседневности, в каких бы формах эта тайна ни выражалась. И тем не менее даосизм и романтизм прямо противоположны по своим представлениям о типе личности, ищущей встречи с природой, по своему эмоциональному содержанию и, наконец, по своим мотивам и целям. Мы увидим всю глубину различий между ними, если сопоставим картины Ма Юаня, Ся Гуя или даже Кунь-цаня с картинами Фридриха, Моргенштерна, Уилсона или Тэрнера.
Если говорить в целом, жизненным нервом западно-то романтизма было эмоциональное напряжение между действительным и желаемым. Романтизм начинался с возвеличивания «я» и его желаний, как о том сказано у Руссо: «Я человек, как все люди, но я ни на кого не похож». Он утверждал себя в бунте против действительности, нередко и в самом деле низменной, против всяческих ограничений и условностей или неестественности городской жизни. Его эмоциональной пищей было все странное, необычное, воображаемое. Наконец, романтизм представлял собой устремленность к чему-то недостижимому - будь то безвозвратно ушедшее героическое прошлое, экзотика дальних стран или пантеистическое возвращение к природе. Если эта оценка верна, то четырьмя основополагающими чертами романтизма следует назвать жаждущее самоутверждения эго, чувство протеста, мечту о недостижимом и эскапистскую психологию. По всем четырем пунктам японский даосизм придерживался прямо противоположных позиций. Японцы верили, что человек в своих отношениях с природой должен сохранять пассивность. Художник должен решать для себя парадоксы жизни и обуздывать свои желания, для того чтобы его дух обрел невозмутимость и восприимчивость к Дао. Напротив, романтик: носил в себе целый клубок желаний и был переполнен меланхолической жалостью к себе - состояние, которое может быть безобидным в клоуне, но становится дьявольски опасным в диктаторе. Японский художник хранил спокойствие, а уделом романтика были озабоченность и неудовлетворенность. Делакруа говорил: «Итог моих дней всегда один и тот же - неиссякаемое желание обрести недостижимое, пустота, которую ничто не может заполнить». Романтик был неисправимо серьезен, а даос мог смеяться от души. И тот и другой старались смотреть внутрь себя, но если один замыкался в угрюмом самосозерцании, то другой искал уединения, в котором не чувствовал себя одиноким. В VIII в. поэт и живописец Ван Вэй писал в своем стихотворении «Приют среди бамбука»:

Сижу один под сенью густого бамбука,
Играю на цине и песню пою вдохновенно.
В чаще лесной никто меня не услышит.
Только ясный месяц приветливо светит с небес.
Эту сцену десять столетий спустя изобразил художник Ван Хуэй.

Романтизирующее воображение не удовлетворялось природой, как таковой. Новалис писал об этом «Давая обыденному возвышенный смысл, привычному - таинственный вид, известному - достоинство неведомого, преходящему - ореол вечности, я романтизирую». Романтизм представлял собой алхимию персонализации, которая превращала вещи в то, что вы ждали от них. Даосизм же искал правду вещей, взятых такими, какими они были в реальности. продолжение »»»