Устье реки Накагава
Улица мануфактурных магазинов в квартале Одэмматё

Один живописец минского времени отмечал, что «нарисованные фигуры людей должны оглядываться и разговаривать, птицы должны порхать, звери - бегать и духовность должна пребывать во всех вещах». Природный мир стал предметом еще более пристального изучения, что выразилось и в более естественных пропорциях живописного пространства, и в более отчетливой преемственности пространственной глубины благодаря более совершенному использованию различных планов, движению поверхностей, прозрачной атмосфере и новым эффектам освещения. Более материалистическое видение мира в эпоху Мин-Цин было следствием возросшего интереса не столько к воплощению идей в сущностных формах, сколько к чувственным качествам форм. Позднейшие критики часто сводили различие между сунской и юаньской живописью к оппозиции между ли, или вечными принципами, и цюй, или очарованием, прелестью. В нашем лексиконе нет слов, пригодных для того, чтобы описать тонкий переход от возвышенной сдержанности дотанской и невозмутимого покоя танской и сунской живописи к усилившемуся интересу минских художников к чувствам, «радости жизни», изящным вещам вообще и к наклонности цинской живописи к сентиментальности, преувеличению и прелести миниатюрного. Поскольку нас интересует не развитие живописи в Японии, а те качества, которые делают ее собственно японской, здесь нет необходимости доказывать, что японская живопись действительно прошла путь от простоты, регулярности и единообразия архаической эпохи к сложности, нерегулярности и разнообразию высокоразвитой цивилизации.

Почему же в таком случае мы говорим о японском традиционализме? Потому что в Японии никогда ничего не умирало. Ранние черты дотанской эпохи были сохранены и приспособлены к открытиям последующих эпох. Это обстоятельство более всех других сделало японскую живопись самой утонченной и трудной для понимания среди всех живописных традиций. Традиционализм и изобретательность искони шли в Японии рука об руку. Два примера помогут нам уточнить природу их связи. Когда танские художники открыли пластическую форму, они познакомились с западной техникой моделирования посредством света и тени, что представляло резкий контраст с дотанским методом изображения плоских фигур с помощью тонких контурных линий. Но поскольку японцам не нравилась физическая телесность Жадной манеры рисования, они изобрели новый метод варьирования толщины проводимых кистью контуров, стремясь не воспроизводить наглядно, а лишь обозначать пластичность формы. Древняя идея линеарных контуров продолжала жить, но она была пересмотрена в соответствии с новой потребностью выработать более органические формы, способные отобразить новое, более гуманистическое понимание человека. Какой замечательный образец простоты, непосредственности и умения жить в согласии с миром, присущих японскому идеалу «бракосочетания духа и материи»! Сходная ситуация возникла в эпоху Цин, когда обострившийся интерес к действительности потребовал воссоздания затейливого, как бы в стиле рококо, движения поверхностей. И вновь контуры, проводимые кистью, были использованы для передачи свободного движения экспрессивно-декоративных контуров в противоположность западному методу описательного освещения, который разбивает поверхности и силуэты в манере Ватто. Неудивительно, что поздняя японская живопись, несмотря на открытие принципов натуралистического изображения, кажется такой чуждой физической достоверности нашей живописи. Как все в Японии, живопись там уходила корнями в отдаленное прошлое.

Таким образом, чтобы до конца понять японскую живопись, мы должны знать ее корни дотанских времен, т.е. схематические мотивы на древних бронзовых сосудах, остатки изображений эпохи Хань и Шести династий и позднейшие копии картин того времени, например два свитка Гу Кайчжи. Хотя эти памятники охватывают двухтысячелетний период развития, все они относятся к идеационной фазе японской истории. Термин «идеационный», вероятно, весьма неуклюж, но зато он точнее других определяет привычку ранних художников интуитивно искать основную «идею вещи» в противоположность восприятию вещей, «какими они должны •быть», или их анализу такими, «какими они кажутся». Для нас почти невозможно проникнуть в дух и мышление такой эпохи. Не без основания эти ранние стадии развития цивилизации были названы «эпохами веры». Речь идет о временах, когда человек уже вышел из своего первобытного и животного состояния полной вовлеченности в природный мир. Хотя он уже не был порабощен магией, он все еще полагался больше на интуицию, воображение и откровение, чем на разум или эксперимент. Верования основываются на силе или силах, которые превосходят возможности человека. Другими словами, высший смысл существования связывался не столько с человеком или землей, сколько с небом. Даже Конфуций, который, кажется, обладал несгибаемой верой в способности человека, всю правду жизни сводил к предположениям, касавшимся легендарных правителей древности. продолжение »»»