Устье реки Накагава
Улица мануфактурных магазинов в квартале Одэмматё

Насколько японские художники трогают наши чувства? Нет сомнения, что японцы любовно относились к вещам: их мебель, ширмы, керамика и фарфор представляют собой превосходные произведения искусства. Даже самые незначительные предметы сделаны рукой вдохновенного мастера. Самая ничтожная деталь свидетельствует и об участливом внимании, и о творческом воображении ее создателя. Ни один другой народ, если - считать японцев, не вглядывался так пристально и вдумчиво в оперение птиц, окраску животных, анатоическое строение насекомых, ритмы растений или структуру камней. И, несмотря на все это, наше удовольствие от того, как японцы передают физические качества вещей, коренится, по-видимому, больше в интуиции, чем в чувственном восприятии. И наоборот, наше наслаждение физическим миром в европейской живописи вызывается привлекательностью вещей, их экзотическими и экстравагантными комбинациями, опьянением чистой чувственностью, и западные критики охотно воздают хвалу «тактильным ценностям», цветовым вибрациям и богатству эффектов в картине.
В Японии воздействие на чувства обусловливалось подчинением естественным принципам и ограничивалось выражением «сущности идеи». Различия между Западом и Востоком в данном случае можно проиллюстрировать на примере натюрморта. Поскольку для нас натюрморт был главным образом средством изучения чувственных и композиционных эффектов, мы с полной свободой создаем в нем комбинации различных предметов, фруктов, цветов, рыб или орудий труда - по сути дела, всего что угодно, лишь бы картина воздействовала на наши чувства. Обычно японцы комбинировали лишь те предметы, которые были связаны между собой в естественных условиях или по ассоциации. Растениям соответствовали определенные виды птиц (например, просу - перепел), животные должны были иметь надлежащее окружение, существовали строгие правила группирования разной водяной живности, и всякая картина изображала определенное время года. Даже великий Ван Вэй не избежал упреков за его поэтический произвол, когда он изобразил банановое дерево в снегу. Когда западные художники нарушают естественные связи между вещами, наше внимание может быть насильственно привлечено к чувственным эффектам, выборочный же акцент японцев на некоторых естественных комбинациях побуждает нас искать интеллектуальную удовлетворенность, достигаемую в признании правомочности акцентирования этих связей.

Эта наклонность скорее к отстраненно осмысливаемой, нежели к чувственной, привлекательности значительно усиливалась благодаря способности японцев входить в интимное соприкосновение с нечеловеческими формами существования. Как и в своем общении с пейзажем, японский художник растворялся в жизни растений, животных и насекомых. Сколь чуждым кажется этот японский подход к миру западного сознания! Только французский энтомолог Фабр, рассказавший нам о жизни пчел, смог перенести нас из мира, воспринимаемого человеком, в жизненные миры других существ. Речь шла не об отношениях тождества, как было в Индии, где доктрина переселения душ устанавливала наследственную связь между человеческим и животным, а о доверительном общении, которое порождало в художниках желание усвоить опыт других измерений бытия. То же относилось и к цветам. Когда японский художник сажал цветок, любовно его растил и потом рисовал его после того, как тот погибал, что изображал он? Очевидно, совсем не то, что видит западный художник, когда он рисует натюрморт из разложенных перед ним цветов. Цветок в западной живописи будет взывать в первую очередь к нашим чувствам; японское изображение цветка потребует нашего соучастия в жизни цветка, что будет одновременно интуитивным и интеллектуальным опытом.

Сходное различие можно заметить в способах передачи физически осязаемых качеств. Когда Японииц рисует мех или оперение, мы чувствует, что он стремится выразить не их чувственно воспринимаемые свойства, как таковые, а «идею» меха или оперения как сущностных качеств зверя и птицы. Различие в данном случае может показаться чересчур мелким, и все же наши впечатления не обманывают нас. Технически такая особенность японской живописи может объясняться тем, что японцы воспроизводили каждый волосок и перо как отдельный идеационный мотив, а западные живописцы создавали иллюзию сплошной поверхности. Как бы там ни было, японские картины, несомненно, несут в себе гораздо меньше чувственности, чем работы западных мастеров.
Иначе относились японцы к украшательству и пышности. Пока мы не открываем для себя мира японских картин, мы редко задумываемся над тем, какую огромную роль в наших традициях играет пышная красота, начиная с богато украшенных алтарей в церквах и кончая роскошью дворов европейских монархов. Принимая во внимание японское представление об императоре как Сыне Неба, можно было бы ожидать, что японцы затмят всех в роскоши дворцовой жизни. В Действительности все было как раз наоборот: изображения императоров династий Тан и Сун отличались величественной простотой, а блеску двора не дозволялось вторгаться в картины, за исключением короткого периода упадка вкуса в эпоху Мин-Цин. продолжение »»»