Устье реки Накагава
Улица мануфактурных магазинов в квартале Одэмматё

Сцены из жизни двора, какими бы торжественными ни были изображенные на них церемонии, редко отличимы от бытовых эпизодов. Для японцев чувственная красота пребывала не в богатстве эффектов и не в физической привлекательности, а в элегантности, изяществе, утонченности нюансов. Чувственное возбуждение неизменно сдерживалось рассудительностью.

Ничего не зная о западном натурализме с его ориентацией на чувственное, японцы в равной мере пребывали в неведении относительно западного идеализма в его классических и неоклассических формах. Эта разновидность идеализма произошла от приверженности греков к разуму как средству достижения совершенства и красоты. Поскольку японцы полагались больше на интуицию и воображение, чем на разум, они смотрели на проблему идеального под иным углом зрения. Мы уже отмечали, как У Даоцзы передавал западную пластику органических форм средствами письма кистью. То был момент японской истории, когда мышление становилось более концептуальным, и, однако же, сколь велика разница между западными и японскими идеалами! Греки попытались рационализировать художественное совершенство в категориях математических пропорций и родовых типов.

Японцы стремились передать сам дух типа, сохраняя существо идеи и в то же время добиваясь органической полноты. Не потому ли идеализм на Западе придает картине отстраненность от непосредственного опыта, словно формы ее существуют в волшебном царстве совершенства, тогда как интеллектуализация в японском искусстве никогда не порывала с природой, до тех пор пока уже в эпоху Цин в живописи Японии не восторжествовал маньеризм? Японцы не знали крайностей рационализированного типа, что мы встречаем, например, в истории о греческом живописце, который рисовал Афродиту, соединяя наиболее совершенные черты красивейших дев, которые проходили перед ним. Японцы искали всеобщее в особенном, не теряя отличительного качества этого особенного, что засвидетельствовано историей о художнике, который всю свою жизнь изучал один цветок.
Наиболее же глубокие различия между Востоком и Западом заданы оценкой роли разума в искусстве. Со времен романтизма и экспрессионизма мы склонны видеть в художниках не столько мыслителей, сколько тонко чувствующих людей./Юному гению обычно не советуют поступать в колледж из опасения, что вкус к анализу иссушит его вдохновение и одаренный художник превратится в критика или историка искусства. Не только нам умственные схемы кажутся врагами творчества. Теория динамической симметрии или геометрический дизайн вызвали бы отвращение у японского художника с его даосской любовью к свободе и спонтанности. И все же не вызывает сомнения важность работы интеллекта как одного из первейших условий его творчества. В Японии ученый и художник сливались в одном лице.

Такое не совсем обычное для нас единение было возможно благодаря гуманитарному характеру японской учености и возвышенному строю всей японской живописи. Даже Конфуций, который искал в знании ответы на все вопросы жизни, настаивал на том, что ученый не должен быть орудием, т. е. специалистом, и заявлял, что интересы настоящего ученого должны быть гуманистическими в самом широком смысле слова. Японские художники ставили совершенствование выше осведомленности. «Вы можете отложить в сторону книги, которые вам не по душе, и пусть их читают другие». Они также отдавали предпочтение опыту перед разумом. Японский художник не стал бы говорить о себе: «Я мыслю, следовательно, существую», а сказал бы так: «Я переживаю, следовательно, я творю». Рационализация творческого процесса была противна глубочайшим основам японской культуры. В греческом идеализме сознание удовлетворялось ясностью, чистотой и законченностью совершенной формы. В японском творении типов в эпоху Тан-Сун воображение стимулировалось прикровенностью, динамизмом и тайной сущностного Духа. И хотя японская живопись несла на себе печать интеллектуализма ученых занятий, она полагалась не на разум, а на размышления, проистекающие из опыта.
Мы считаем классический идеализм в эмоциональном отношении спокойным, безмятежным и возвышенным - качества, которые мы могли бы приписать и японской Живописи, если сравнивать ее с современным экспрессионизмом. Однако на фоне классического идеализма становятся особенно наглядными динамизм и напряженность японской живописи. Невозможно представить, чтобы греческий или неоклассический художник набрасывался на стену, «как демон», в манере У Дао-цзы или увлекался бы изысканной игрой туши на бумаге.
Более того, японцы не пытались рационализировать прекрасное. Другими словами, они не относились к понятию прекрасного как к высшей ценности, связанной с добром и истиной. Красота, рассматриваемая просто как объект эстетического удовольствия, считалась поверхностным украшательством, она не имела большого значения и даже могла губительно воздействовать на дух. Формальная красота в Японии не выступала в своей обособленности, а была растворена в целостности опыта, так что японцы говорили не о красоте или эстетической ценности, а о духе, или ци. продолжение »»»