Ночной вид Мацутияма и канала Санъябори
Река Аясэгава, «Пучина Колокола»

Отмеченный контраст еще более усугублялся вследствие пристрастия западных художников к цельности пластической формы и тяготения японцев к плоскостным силуэтам. Обнаженное тело - это цилиндрообразная форма, образованная изменениями глубины ее поверхности, так что художник пытается ритмически моделировать ее с помощью сокращающихся в перспективе линий, которые выступают вперед и уходят в глубину, следуя волнообразным изгибам самих мышц. Бамбук же являет собой ветви, тянущиеся к солнцу, и листья высвечиваемые на фоне неба, а потому художник сосредоточивает свое внимание на пружинистом движении произрастания и прерывистом взаимодействии листьев в их развертывании по плоскости. В таком поле рассеянных мотивов пустоты способствовали созданию ритмической последовательности наравне с ветвями и листьями, тогда как в передаче пластически замкнутого тела художник следит за преемственностью целостных форм и уделяет меньше внимания пустотам между ними. Нарисовать руку как одно целое важнее, чем отметить ее расстояние от туловища, а вот в рисунках бамбука размещение в пространстве листьев и ветвей имеет первостепенное значение.

Вместе с тем мы чувствуем, что японцы жестко ограничили себя в изображении человеческой фигуры, отказавшись от обнаженного тела и используя ритмы природы в передаче одеяния. Изображать ритмы женского тела изящными линиями плакучей ивы означает, несомненно, потерять живую чувственность женской красоты, так что изображение купающейся Ян Гуйфэй кажется лишенным органичной цельности. Аналогичным образом нас раздражают условности в изображении одежды, вызванные не особенностями формы, скрываемой одеждой, и даже не материала одеяния, а ассоциациями с ритмами природы, обозначенными наименованиями различных ритмических штрихов, например одеяние в стиле бамбукового листа, сломанной тростинки или свернувшегося червя. Благодаря этим приемам люди на японских картинах приобретали качества движения, свойственные самой природе даже в тех случаях, когда сами формы оставались сравнительно неподвижными.
Ритмы животного организма определяются его способностью передвигаться, а ритмы естественного роста - из импульса к расширению, захвату нового пространства. Это различие повлияло на ориентацию движений и характер их равновесия в обоих случаях. Хотя рисунок обнаженного человеческого тела должен подчиняться законам тяготения, движения вокруг контура тела могут распространяться в разных направлениях в зависимости от позы. В бамбуке побуждение к росту должно начинаться от корней и распространяться до последнего листа, так что художник должен вжиться в это» всепроницающее и одностороннее движение. В одном* случае распределение сил обусловлено положением тела, в другом сила ветра и бури может разорвать растительную структуру. Различия в направлениях действия и приложения сил заставляют художников прямо противоположным образом трактовать проблему равновесия. В изображении человеческого тела равновесие достигается физической цельностью единого организма и взаимодействием объемов, что с таким блеском осуществил Микеланджело. В изображении бамбука должно существовать равновесие между разбросанными и изолированными ветвями и листьями, так что напряжения в картине непосредственно связаны с пустотами.
Как решает японский художник проблему ритма в других существах - животных, рыбах, птицах и насекомых? Все это такие же живые существа, как и человек, и ритмически они представляют собой организмы, состоящие из разнородных частей и не имеющие одного базового ритма, свойственного дереву или камню. Ответ вполне очевиден, если мы уже научились думать на японский лад. Мы обычно воспринимаем их в движении, и, следовательно, их «идея» выразит себя в быстрых линиях плоскостного движения. Линь Лян удлинит крылья птиц, чтобы усилить впечатление, будто птицы садятся на песчаный берег; обезьяны будут раскачиваться, прыгая с ветки на ветку; рыбы же будут сновать в воде вправо и влево. Если существо неподвижно, японский художник выделит не его телесный организм, а какую-нибудь сущностную черту его «идеи», например шкуру зверя, оперение птицы, чешую рыбы. Более того, различные свойства пластического организма даже намеренно опускались в популярной теме дракона, который был одним из наиболее убедительных воплощений любви японцев к абстрактному и текучему ритму. Поистине этот характерный ритм можно назвать отцом всех японских ритмов, разновидностью дуализма инь-ян, раскрывающегося в игре как бы зеркально отражающихся друг в Друге изгибов и наложенного на плоскость, для того чтобы добиться наибольшего эффекта скорости. Это Ритм, скрывающийся за всеми свободными ритмами природы, ритм пламени, бурливого потока и плывущих облаков. Это ритм роста, где каждая ветка составлена из откликающихся друг другу изгибов, и это ритм рассеивания, присутствующий в морщинах гор. Может быть, это еще и ритм мускулов, обволакивающих кости человеческого тела? продолжение »»»