Ливень над мостом Охаси, местность Атакэ
Мост Сёхэйбаси, Храм Конфуция и река Кандагава

К цинскому же времени эти пустоты выродились в бессмысленные куски чистой бумаги, потому что художники утратили контакт с глубинами Дао и увлеклись «искусством для искусства». Вновь мы можем заметить, что использование отсутствующего в живописи весьма далеко отстояло по времени от символов пустоты, употреблявшихся ранними даосами, например пустоты колесной втулки, сосуда или дома, и все же рассуждения Лао-цзы и Чжуан-цзы создали тот культурный климат, в котором стало возможным преображение подобных понятий в пустоту, безграничность и недостижимость, данные в живописном изображении. По сути дела, Дао с относящимися к нему понятиями единства «духа и материи», вечного потока всего сущего, взаимообратимости противоположностей и важности не-присутствующего стало тем фундаментом, на котором японцы воздвигли свою живопись и свои теории живописи.

Небо и Земля

Мистицизм есть непосредственный опыт «внутренней реальности». Строго говоря, искусство никогда не бывает мистическим. Понятие природного мистицизма было использовано нами для того, чтобы подчеркнуть отличие Дао и его влияния на искусство от других разновидностей мистицизма, будь то индуистский, неоплатонический или христианский, и от форм искусства, им сопутствовавших. Различие заключается в отношении к потустороннему и здешнему, небесному и земному. Если художник будет чересчур увлечен тем или другим, его творчество лишится внутреннего равновесия.
Если общество живет мечтой о потусторонней реальности, земной мир неизбежно будет казаться незначительным, и художники, избегая всего плотского, физического, будут стараться изображать потусторонний мир блаженства. Наилучшим примером такой попытки является византийская традиция, предписывавшая художнику создавать святые иконы, которым поклонялись на алтаре, или украшать стены церквей мозаикой, внушавшей трепет и восхищение. Слава небесного царства символизировалась золотым фоном и блеском византийского двора, являвшего небесное царствие на земле. Телесные формы были настолько освобождены от материальности плоти и превращены в схематические фигуры, что они становились почти неотличимыми от архангелов как идеальных типов. Окакура однажды провел аналогию между византийским и дальневосточным искусством, заметив, что искусство в Европе не началось с Чи-мабуэ, как принято думать у нас, а, напротив, закончилось с этим мастером. Очевидно, Окакура восставал против увлечения живописцев Ренессанса натуралистической достоверностью, столь непохожей на стремление японцев и византийцев превзойти физический мир. Правда, он очень ошибался, сближая искусство Японии и Византии. Японский подход как раз запрещал всякий изобразительный прием, который мог бы направить воображение на нечто потустороннее, и это было прямой противоположностью принципам византийского искусства. Дао небес в равной мере принадлежало Земле. И то, что оно являло себя на земле, не давало японцам свободу изображения уродливого, отвратительного, деформированного. Напрасно будем мы искать в японской живописи нечто подобное сценам, которые можно встретить у Босха, Грюневальда или у тех романтиков, которые изображали ужасы природного мира. В японской живописи не встретишь пустынь, мрачных болот или Мест, дышащих запустением. Да и страшные химеры, изуродованные растения или сломанные деревья вовсе не годились для обозначения присутствия Дао на земле.

Но более всего примечательно в японских картинах отсутствие обыкновенного, заурядного. Японцы сумели избежать чрезмерного увлечения как потусторонним, так и земным и в изображении картин природы смогли добиться того, чтобы мысли зрителя устремлялись к тайне, скрывающейся за видимостью окружающего нас естественного мира.
То, что приверженность потусторонней реальности была чужда японскому отношению к жизни, подтверждается вырождением даосизма в оккультную доктрину. Эта низшая форма даосской традиции проникла в японский фольклор и нашла выражение в легендах о «Матери-Правительнице Запада», о божествах неба, моря и звезд, о небожителях, духах с телом птицы и головой человека и других химерах вкупе со всякими грубыми продуктами воображения, столь характерными для искусства, когда оно попадает в руки необразованных людей. Здесь сверхъестественное сливалось с волшебным; бессмертие даосского небожителя заключалось в отсрочке физической старости, что избавляло бессмертного от всех жизненных напастей и давало ему магическую способность питаться одной росой и переноситься по воздуху на «Острова блаженных» в восточном море или в рай «Матери-Правительницы», расположенный в западных горах. Когда магия становится способом приобщения к сверхъестественному, она всегда возвратит воображение обратно на землю. продолжение »»»