Протоки в Мицумата. Вакарэ-нофунти
Мэгуро, Новая Фудзияма

Влюбленному и вдумчивому наблюдателю классическая живопись Японии способна дать на удивление полное и достоверное знание о душе и мудрости этой древней страны. Не занимая в традиционной табели о рангах искусств высшей ступени, каковая отводилась скорее музыке и каллиграфии, она представляет собой одно из самых универсальных, самобытных и притом внятных нам проявлений художественного гения японского народа. Даже человек, совершенно незнакомый с японской культурой, с первого же взгляда оценит очарование японской картины в традиционном вкусе и обнаружит, быть может неожиданно для себя, что творение неведомого живописца, такое непривычное и странное, не вызывает в нем внутреннего несогласия, что он безотчетно доверяет и «глазу» и «руке» японского мастера. Открытие тем более примечательное, что искусства живописи в Японии носило в действительности синтетический характер, и оно ненасильственно, вполне органично соединяло в себе эстетические качества каллиграфии, поэзии и даже музыки.
Наше первое впечатление от японской живописи и правдиво и обманчиво. Оно правдиво потому, что картины лучших японских художников безупречно откликаются психологической правде человеческого восприятия и, более того, правде внутреннего зрения человеческой души, которая по-своему столь же убедительна и общепонятна, как и добросовестное копирование внешних форм вещей. И оно обманчиво именно потому, что японская живопись, в сущности, не воспроизводила внешние образы. Знакомясь с произведениями живописной традиции Японии, традиции чрезвычайно плодовитой и плодотворной, выработавшей очень устойчивые, жизнеспособные и в своем роде гениальные приемы живописного изображения, мы довольно скоро обнаружим, что мир японской живописи отличается немалым своеобразием и что само освещение действительности в нем носит строго избирательный характер. Главного героя этого мира в Японии называли «уединенным человеком, вольным мужем» (ю жэнь, и ши), и старинные японские картины с непривычным для европейца постоянством повествуют о покое и тихих радостях уединенного образа жизни: созерцании природы, неспешной беседе с другом, прогулке среди гор, чтении книг, рыбной ловле, чаепитии в лесной хижине... Ни тени позерства, аффектации, увлечения внешней стороной вещей.

Можно подумать, что создатели этих картин жили в стране, где не существовало блеска и славы великой империи, где не сходились в кровавых битвах многотысячные армии, где не было трудолюбивых крестьян, знатоков ремесел, храбрых воинов и веселых гуляк, где не заходили в морские гавани корабли из далеких земель. Правда, на этих картинах с необыкновенной наблюдательностью, фантазией и мастерством выписана жизнь природы во всем ее неистощимом разнообразии. Но, познакомившись с японской живописью получше, мы увидим, что мир природы, запечатленный в ней, состоит из вновь и вновь повторяющихся, как бы нормативных, типовых, определенным образом стилизованных деталей. Тогда мы поймем, что японских художников интересовало не соответствие картины тем или иным объективным прототипам, а ее верность внутренней правде жизни, глубочайшим истокам человеческого опыта; что их интересовало не столько то, что изображено, сколько, как изображено, и не столько, как передано творческое наитие, сколько, кто пережил его, кто возвращается в каждое мгновение существования, неизменен во всех метаморфозах мира и удостоверяет собой сокровенное «вечнопреемство духа» (ни шэнь). Мы поймем тогда, откуда бралось в японских мастерах живописи это умиротворенное внимание к глубинному потоку жизни, это тонкое чувствование возвышенных качеств вещей (немыслимое без избирательности) и почему в Японии живописцев называли «величайшими мудрецами», которые «вмещают в себя то, что не охватят Небо и Земля, и выявляют то, что не осветят солнце и луна». Мы поймем, наконец, что нельзя судить о японской живописи, не зная секретов ее сложного и утонченного художественного языка, языка иносказаний и намеков.

Я употребил слово «секрет» не самовольно, а следуя давней традиции, ибо японские художники из века в век толковали о «секретах» своего ремесла. Упоминания о секрете в данном случае - не случайная оговорка, не игра в таинственность и даже не экзотическое название для технических приемов живописи. Ведь настоящий секрет живописи заключается не в воспроизведении каких бы то ни было образов, материальных или умственных, а в единении явленного и сокрытого, привычного и неведомого, фантастического и действительного, безыскусности и мастерства. И если уж говорить о секрете неотразимого обаяния японской живописи, то состоит он в необычайно тонком, требующем безграничного терпения и, главное, доверия к жизни проникновении в природу вещей, которое воспитывало безупречный художественный вкус, если угодно, художественный такт. Традиция требовала от японского художника побороть соблазн какой бы то ни было броскости, поверхностной привлекательности и показывать свое искусство, скрывая его, быть убедительным без стремления убедить. продолжение »»»