Протоки в Мицумата. Вакарэ-нофунти
Мэгуро, Новая Фудзияма

Мы без промедления, почти инстинктивно принимаем видение японского художника как раз потому, что оно не навязывает нам себя, а лишь приглашает к соучастию в эстетически освобожденной жизни, каковой только и может быть жизнь, воистину пережитая человеком в его качестве «вольного мужа». И мы каким-то образом «знаем», даже ничего еще не зная о японской живописи, что перед вечно ускользающим и все же непреходящим ликом этой жизни и мы, и японский художник, и все живое на земле совершенно равны.
Традиционное японское искусство свидетельствует о бесконечности человека, представляя нам не отвлеченную норму прекрасного, а образ красоты чрезвычайно переменчивый, как бы летучий, в конечном счете вездесущий. Оно учит открывать красоту даже там, где, казалось бы, ее нет. Это означает помимо прочего, что эстетический идеал Японии был продуктом очень цельного, гармоничного и внутренне последовательного миросозерцания. Не претендуя на роль канона «вечной красоты», так привлекавшей искусство европейской античности или Ренессанса, он в той же мере чужд саморазоблачительного пафоса и субъективистского произвола, отличающих современное западное искусство.

Непритязательная убедительность эстетических принципов японской традиции во многом объясняется наличием в Японии глубинной, органической преемственности между теорией искусства и общественной практикой человека. Художественные ценности в Японии не были предметом абстрактного знания, хранимого узким кругом профессиональных ученых или кастой жрецов. Они произрастали из жизненного опыта многих поколений людей, были неразрывно связаны с нравственным воспитанием, научным познанием, религиозным идеалом, всеми сторонами быта. Но стилистическое единство традиционной культуры Японии, полноценным выражением которого была и живопись, не просто складывалось и» различных видов человеческой практики. Оно восходило к внутренней реализации человеческого духа, не имеющего внешней формы, доступного лишь символическому выражению «искусству Дао» - истоку всего полезного, должного, прекрасного, но тем не менее не сводимому ни к пользе, ни к долгу, ни к красоте.
Как ни самоочевидно очарование японских картин, как ни убедительно оно, осмысление теории и практики японской живописи сопряжено с немалыми и притом весьма своеобразными трудностями. Мы должны научиться видеть в породившей эту живопись традиции некую первичную правду человека, нечто самоценное, само себя оправдывающее, а для этого мы должны прежде всего научиться ценить ее язык - не объективных истин» «позитивных начал» или даже догматов, а мерцающий всеми оттенками смысла, податливый и текучий, словно, как говорили в Японии, «ветер и волны»; язык неизбывной мимолетности, преследующий человека с мягким упорством ветра, наполняющего небесный простор, и волн, накатывающихся на морской берег. Он развертывается перед нами мозаикой афористических высказываний, поэтических метафор и глубокомысленных намеков, часто лирически окрашенных, порой откровенно субъективных, но вместе с тем имевших характер практических рекомендаций. Немалое место в преданиях» составлявших символическое «словесное тело» традиции, занимали всякого рода притчи и анекдоты. Одним словом, словесное наследие традиции не преследовало цели создать теорию искусства, оно держалось недосказанным и неименуемым, и его призвание заключалось в том, чтобы дать толчок самостоятельному размышлению, пробудить сознание. Исследователь, вознамерившийся проникнуть в тайну эстетического идеала Японии, будет искать внутреннее единство языка традиции за его видимой фрагментарностью и многоголосицей. Разрыв между языком оригинала и языком описания составит в данном случае самое существо истолкования. И надо сказать со всей определенностью: этот разрыв определяет пути человеческого самопознания в современной планетарной цивилизации.

Книга известного американского искусствоведа и китаиста Джорджа Роули занимает не совсем обычное место в ряду современных исследований классической живописи Японии. Читатель найдет в ней тонкий анализ технических приемов японской живописи, глубокое объяснение ее философских посылок, оригинальную концепцию ее исторического развития. И все-таки значение работы Роули выходит за рамки искусствоведческого или исторического очерка. Перед нами еще и глубоко личное, хотя строго научное и по форме и по методике свидетельствование о секрете японской живописи, который каждый из нас должен открывать для себя сам, ибо этот секрет - полнота внутренней жизни духа. Блестящая эрудиция Роули-китаиста и Роули-искусствоведа, стройность, пластичность и смелость его мысли, точность характеристик, продуманные и потому всегда поучительные сопоставления японского и западного искусства, лаконичный и выразительный язык, а главное - постоянное присутствие целостного проникновения в суть предмета, которое одно дает нам истинное знание и сообщает изложению внутреннюю последовательность, принесли этой небольшой книжке заслуженную славу классического введения в эстетику японской живописи. Особенно большую ценность представляет вторая часть книги, содержащая систематический и почти исчерпывающий разбор особенностей стиля классической живописи Японии. продолжение »»»