Протоки в Мицумата. Вакарэ-нофунти
Мэгуро, Новая Фудзияма

Очерк Роули настолько насыщен мыслью, что не поддается легкому и поверхностному чтению. Каждая его строчка зовет к размышлениям, и тот, кто постарается открыть и осмыслить все то, что остается в нем за словом, будет щедро вознагражден за свой труд и свое терпение. Однако же краткость этой книжки, даже будучи немалым достоинством как вводного очерка, дается не без некоторых издержек. Последние особенно ощутимы там, где автор обращается к философским и к культурным предпосылкам, а также к исторической эволюции японской живописи. Здесь суждения Роули, неизменно по сути верные и часто очень глубокие, порой недостаточно конкретны. Стремясь как можно отчетливее раскрыть внутреннее единство идеала в Японии, автор поневоле оставляет без внимания многие существенные детали теории и практики японской живописи, рисует усредненный, отчасти даже идеализированный образ японского художника, который, даже если он неодинаково взирает на мир в разные исторические эпохи, всегда равен себе в своем творчестве, незнаком с мучительными духовными поисками, почти лишен права на сомнения и выбор. Как следствие сама история японской живописи, схематически намеченная в книге Роули, оказывается лишенной внутренней пружины ее движения. Роули справедливо отмечает постепенное, растянувшееся на тысячелетия сближение художественной традиции Японии с философией Дао, но исторические причины и последствия этого сближения остаются не вполне ясными. Не будет излишним поэтому уточнить и дополнить суждения американского ученого, тем более что сегодня, спустя сорок лет с момента выхода в свет его книги, мы знаем намного больше и об эстетике и об истории японской живописи.

Сам Роули дал очень проницательную оценку эстетического феномена японской живописи, когда он выделил в качестве главного фактора развития изобразительного искусства в Японии так называемое «идеационное мышление». Не совсем привычное для русского читателя и, кстати сказать, незаслуженно обойденное молчанием отечественными исследователями японского искусства понятие «идеация» дало Роули ключ к пониманию и стилевых особенностей, и необыкновенного постоянства мировоззренческих посылок японской живописи. Это понятие позволило Роули набросать оригинальную схему эволюции японской живописи, которая выглядит гораздо убедительнее как традиционных японских ее версий, так и распространенных в западной литературе попыток описать историю японского искусства в терминах европейской историографии.
В книге самого Роули, однако, понятие «идеации» не получило всестороннего осмысления и обоснования. Многие порождаемые им недоразумения рассеются, если мы не будем отождествлять его с восходящими к традиции западного идеализма представлениями об умопостигаемых «идеях», «первообразах» или даже «памятных картинах» и обратимся в поисках его истоков к предметной практике человека, но не к той объективирующей природу практике технологических систем, создавших современную цивилизацию, а к синкретически-обобщенной практике ритуала, т. е. в широком смысле символического действия, предполагающего единение могущества и знания, эффективности и красоты, действия и созерцания. Мы встречаем такой взгляд на практику в фундаментальном для японской цивилизации понятии ритуала (ли). Именно размышление о ритуале, о природе символического действия определило пути развития традиционной японской мысли. Это означает, что в Японии каждое новое завоевание критической рефлексии знаменовало все более отчетливое осознание необъективируемых посылок размышления; мысль воспринималась, по существу, как отклик на присутствие немыслимого.

Воздействие ритуальной традиции на философию и искусство древнего Японии осуществлялось главным образом по трем направлениям. Во-первых, ритуал был нормативным действием, определявшим должное в человеческой практике. Во-вторых, ритуал, будучи нормой, содержал в себе элемент избирательности и в этом качестве служил санкцией классификационных схем культуры. В-третьих, воспроизводя в себе принципы классификационных структур, ритуал утверждал всеобщую связь вещей и в конечном счете единство противоположного: присутствия и отсутствия, явленного и сокрытого, сознательного и бессознательного и т.д.
Ритуальная практика не имела, конечно, ничего общего с имитацией или созерцанием внешних объектов. Ее стихия - связь субъекта действия, преобразующая и то и другое, смычка, функциональность, метаморфозы всех вещей. Она - вестница силы бытия, но силы, предстающей в пределе своего развертывания, в качестве функциональности всех функций, внутренним пределом существования, извечной самоизменчивостью, моментом самоустранения и потому как бы универсальной средой всего сущего, или, говоря в японских терминах, наполненностью всеобъятной пустоты (сюй), средой как средоточием (цзянь). Ритуал утверждал динамическую природу реальности, не столько бытие сущностей, сколько событийность событий. продолжение »»»