Протоки в Мицумата. Вакарэ-нофунти
Мэгуро, Новая Фудзияма

Таинство символизма есть загадка его эффективности, достигаемой без усилия, без внешнего воздействия. В японской традиции, строго следовавшей принципам символического миросозерцания, правителю предписывалось управлять посредством «недеяния», культивируя самоуглубленность нормативного жеста и вместив в себя, сделав «единым телом» весь мир. И художник в Японии, насколько он признавался восприемником традиции, навсегда сохранил за собой предписываемое ритуалом звание «властелина мира», который «держит в кулаке (sic!) Небо и Землю». Его сосуществование с действительными монархами (не всегда безоблачное) было возможным благодаря символической природе его могущества: художник может отказаться от всех атрибутов власти, но, владея тайной творческой жизни духа и даря другим свои бесценные шедевры, подобные не имеющим ценности безделицам, он остается царем, щедрым распорядителем даров природы.

Осуществлявшаяся в ритуале и посредством него идеация устанавливала форму не предметов и явлений, даже не идей и сущностей, а сущностного движения, форму становления, что, надо отметить, предполагало способность различать движение и покой, формирующую сознание вообще. Другими словами, идеация дает законченные формы движения, представленные в символических типах, и она была укоренена в классификационных схемах культуры, ведь классификации не имеют дело со всей совокупностью реальных свойств вещей, а сводят их к одному-единственному, типовому и потому неизбывному, пребывающему за пределами временного становления качеству. Поскольку форма становления есть нечто продолжающееся, но, по определению, незамечаемое, ритуал как принцип мировоззрения возвещал о преемственности и, следовательно, интимном характере всего сущего. Оттого он приписывал наибольшую ценность тем формам чувственного восприятия, которые не могли быть запечатлены в объективных образах, например обонянию и слуху (хорошо известна первостепенная роль благовоний и музыки в религиозных культах, в том числе и в Японии).
Однако преемственность мира в ритуале предполагала также отношения соподчиненности между единичными событиями и событийностью мироздания, функциями вещей и универсальной функциональностью всех функций. В идеологии и искусстве древневосточных деспотий эта соподчиненность драматизировалась в противопоставлении фигуры правителя - «Единственного человека» - и его безликих подданных, различавшихся лишь по знакам их общественных функций. Однообразные стилизованные жесты этих персонажей-орудий свидетельствуют о всеобщем порядке жизни, который превращен в одну нескончаемую церемонию, без остатка сведен к декоруму. В рамках подобного миросозерцания идеация определяла не просто бытие вещей, а категориальную сетку культуры, формальную реализацию знания вещей.

Предположения о том, какие образы впервые получили в истории человечества статус нормативных, покажутся нам теперь досужим занятием кабинетных умов. Механизм формирования и закрепления образов в культурной традиции был обусловлен общественной практикой человека и находил для себя почву, как нам уже известно, в особенностях символических классификаций культуры. Древнейшие памятники искусства в Японии носят характер декоративных геометрически-стилизованных композиций, основанных не на имитации естественных форм, а на заложенном в любой классификации принципе различения, как такового. Уже в этих памятниках мы встречаем напряженные, динамичные ритмы и само доминирование ритмических структур в изображении, которые так подробно описаны и истолкованы в книге Роули. Принцип сопряжения взаимодополнительных величин обеспечил преемственность и необыкновенную устойчивость традиционного японского мировосприятия, что и неудивительно, ведь он не был связан с предметным содержанием образов или даже с тем или иным изобразительным стилем. Оттого же принятые на Западе представления о предмете и методике искусствоведения не очень пригодны для изучения художественной традиции Японии, которая, как мы увидим ниже, требует оценивать произведение искусства не только и не столько по его жанровым и стилистическим признакам, сколько по, казалось бы, в неположенным ему критериям: сокровенной «жизни духа» и его чисто вещественным, вне художественным атрибутам.

Если ритуальная идеация, как мы только что выяснили, не воссоздавала «мир, как он есть», а воспроизводила категориальную сетку культуры, ее прообразом выступали не предметные образы, а непосредственно язык. Мы имеем дело с мировоззрением, в рамках которого, говоря словами средневековых схоластов, «правильно назвать вещь - значит познать ее». Такова подоплека знаменитого учения Конфуция об «исправлении имен» (чжэн мин). Особенности общественного развития древнего Японии и древнеяпонского иероглифического письма воспрепятствовали там подчинению языка логико-грамматическим структурам и общим определениям понятий, как случилось в античном мире Европы. Древнеяпонская мысль двигалась по пути, более близкому принципам современной семиотики, оперирующей игрой смысловых оппозиций. И японская традиция, быть может, с наибольшей полнотой воплотила в себе свойственную многим древневосточным цивилизациям мировоззренческую посылку: мир есть текст. продолжение »»»