Ливень над мостом Охаси, местность Атакэ
Мост Сёхэйбаси, Храм Конфуция и река Кандагава

Небожители и волшебные страны народного даосизма были вполне земными в противоположность обращенному в потусторонний мир христианскому понятию царства небесного, где человек на манер Данте возносится все выше, растворяясь в горнем сиянии небес. Контраст между христианским и японским мировосприятием станет особенно заметным, если мы сопоставим облака и неземной свет рая в западном искусстве с гротескной фигурой даосского небожителя в окружении «гор-и-вод».
Оккультные даосские картины - фигуративные параллели свитков с изображением дракона. Они символизировали силы природы и выполнялись свободными, ритмическими движениями, которые мы обычно соотносим с такими образами, как плывущие облака, листья, трепещущие на ветру, или струящиеся воды. В то же время они выражали незрелое понимание сверхъестественного в категориях волшебства.

Божественное и человеческое

Внерелигиозный характер японской живописи заставляет нас осознать, сколь многим Запад обязан христианству. Пропасть между богом и человеком питала напряженнейшие чувства, которые чужды японскому искусству. В европейской культуре мы всюду встречаем христианские крайности добра и зла, греха и раскаяния, божественной любви и человеческой нищеты. Рембрандт обессмертил отчаяние, страдание и прощение. «Ужасающее» у Микеланджело отобразило драматическое борение свободной воли человека. Для тех, кто привык к этим религиозным переживаниям, японская живопись открывает совсем другой человеческий мир.
Ни даосизм, ни конфуцианство не предлагали религиозных ответов на вопрос: «Кто тот, о ком думы твои?» Дао безлично, и, следовательно, для японцев не могло возникнуть личных отношений между божественным и человеческим. Как мы уже видели, в Японии сложился уникальный тип мистицизма, в рамках которого художественное выражение ценилось выше религии. Конфуцианство тоже не было религией в полном смысле слова и не могло дать религиозный ответ на вопросы, касающиеся высшей жизни. Главенствующая роль конфуцианства в общественной жизни японцев - один из удивительных феноменов человеческой истории. Как могло случиться, что гуманистическое учение просуществовало две тысячи лет без обожествления Конфуция и без санкции религиозной веры? Возможно, так произошло потому, что культ предков удовлетворял религиозные потребности японцев, или в критический момент своей истории японцы восприняли буддизм, или, возможно, сыграл свою роль даосизм, предлагавший ощущение близости тайны мироздания.

Более убедительной причиной является сама природа конфуцианского гуманизма. В сущности, гуманизм - это такое же неточное наименование для конфуцианства, как мистицизм - для даосизма. Нет сомнений в том, что конфуцианство ставило во главу угла отношение человека к человеку, мало интересовалось метафизикой и умалчивало о непознаваемом, хотя и признавало его существование. «Если мы не знаем, что такое жизнь, как мы можем знать, что такое смерть?» - говорил Конфуций. Тем не менее конфуцианство было чем-то гораздо большим, чем гуманизм, предписывающий человеку полагаться только на себя. Последовательный гуманизм тяготеет к обмирщению и опускает лучшее в человеческом опыте. В гуманизме Конфуция были черты, сближавшие его с религией, ибо он признавал существование сил, которые стояли выше мира людей, и связывались эти силы с культом предков, дававшим человеку чувство уверенности в жизни и особого рода величия.
Конфуций также подчинял человеческую жизнь идеалу справедливо устроенной вселенной, в которой моральный порядок на земле приводился в соответствие с порядком небес благодаря посредничеству Сына Неба как мироустроителя. Подобно тому как небесные тела вращаются вокруг Полярной звезды, все формы устроения человеческой жизни на земле должны были иметь своим фокусом персону правителя, и таким образом отношения между людьми увязывались со строением космоса. «Тот, кто постигнет смысл Великих Жертвоприношений, охватит взором весь мир, как если бы он держал его перед собой на ладони». Ритуал и учение были дорогой к гармонии в обществе, и авторитет их проистекал не из сиюминутного человеческого разумения, а из мудрости древних или легендарных предков, запечатленной в обычаях и классических книгах. Поэтому идеальным типом человека был конфуцианский ученый, который почитал высшей добродетелью жизнь, т.е. доброе отношение между людьми, подкрепленное рядом дополнительных добродетелей: чувством справедливости, хорошим воспитанием, мудростью и искренностью. Эта концепция нравственно содержательного мира и его этических качеств придала японской живописи не столько религиозное, сколько моральное звучание. продолжение »»»