Протоки в Мицумата. Вакарэ-нофунти
Мэгуро, Новая Фудзияма

Космическая (но человеком завершаемая) воля есть воплощенный разрыв, событийность пустотелой «единотелесности» Дао. Ее пространство очерчено не связью образа и его отражения в чистом зеркале «сердца Дао», областью посредования между потенциальным и актуальным. В средневековом Японии знатоки отзывались об образцовых каллиграфических надписях в следующих словах: «След, тянущийся на тысячи ли и уходящий в недостижимую даль...» Едва ли найдется формула, более откровенно выражающая японское понимание творчества как ускользающей встречи чистого предвосхищения бытия и актуальности каждого момента существования, нерукотворного хаоса и труда художника. Взмах кисти живописца или каллиграфа в японской теории творчества наполняет мгновение вечностью, выводит на поверхность неизмеримую глубину сущего. Сами материальные условия их работы требовали моментального исполнения замысла: тушь и бумага не терпят неуверенной руки, и одно неверное движение перечеркнуло бы весь их труд.

Предмет живописи был в конце концов осмыслен в Японии именно как «писание воли» (се и). Японский художник вдохновлялся сознанием того, что, даже когда все в мире пройдет, в нем останется воля, и притом, если вспомнить о значении живописи как «живого письма», именно воля писать живое (се шэн), преображать первозданный хаос в хаос освобожденной жизни...
Понятие воли напоминает о том, что жизнь в эстетической теории Японии осознавалась как путь совершенствования, что в ней имеются различные степени интенсивности переживания и что согласно внутренней логике символической формы реальности совершенство стилизованной формы смыкается с жизненной непосредственностью. Имя ускользающей встречи потенциального и актуального - «таковость» (цзы жань) вещей, чистая качественность вещественного бытия, преображенного в определенность типа. Один из древнейших текстов об искусстве каллиграфии, относящийся ко II в. до н.э., гласит: «Письмо кистью коренится в таковости. Когда таковость определена, рождаются инь и ян. Когда рождены инь и ян, появляются формы вещей и образы силы». Примечательно, что в данном фрагменте художественному творчеству приписываются как бы два этапа: «таковость» реализуется в «сокрытии сокрытого», в неуклонном самоуклонении и равнозначна бесконечному разнообразию хаотического «узора» мироздания. «Таковость»- это самобытная жизнь художественного идеала, в которой осуществляется круговорот образа и его отражения, природы и искусства и тем самым снимается оппозиция между ними.
Как момент самопотери совершенства в жизненной непосредственности бытие Дао являло собой стихию чистой игры: японскому художнику полагалось рисовать «для забавы», а живопись в Японии получила прозвище «игры тушью». В то же время апология самоустранения присутствующего в эстетизме хаоса обусловила принципиально фрагментарный, намекающий характер классической японской живописи. «Одно пятнышко туши выразит бесконечную весну»; «Когда в картине присутствует воля, отпадает нужда в изображении» - гласили популярные среди живописцев средневекового Японии поговорки. Фрагмент в японской живописи нес на себе печать случайности лишь в том смысле, что выбор его предполагал безмолвное понимание эстетической равноценности и, следовательно, самодостаточности каждого момента существования. По той же причине фрагментарность в данном случае основывалась на постижении полноты естественных свойств изображаемого объекта. Такова подоплека классических для художественной традиции Японии формул вроде «Камень размером с кулак рождает множество чувств»; «Горсть земли и ложка воды навевают безбрежные думы» и т.д. Фрагментаризация на свой лад создавала ту неведомую «форму хаоса», в которой снималась оппозиция совершенства и несовершенства, нормы и аномалии. Она также способствовала преобразованию внешнего созерцания во внутреннее узрение типовой формы.
Все рассмотренные выше измерения японской живописи сошлись в понятии «одной черты» (и хуа) - одном из ключевых в лексиконе художественной традиции Японии на позднем этапе ее развития. Классическое разъяснение принципа «одной черты» принадлежит выдающемуся художнику XVII в. Шитао, писавшему: «В незапамятно-древнем еще нет методов, и великая целостность не рассеяна. Когда же великая целостность рассеяна, появляются методы. На чем же методы основываются? Они основываются на одной черте. Одна черта - исток всего сущего, корень всех явлений. Она раскрывается в жизни духа и хранится человеком. Посему истина одной черты устанавливается нами самими. Постигший истину одной черты может вывести все методы из отсутствия метода и постичь одну истину во всех истинах».

Понятие «одной черты» у Шитао вмещает в себя целую философию искусства. Проведение черты кладет конец безначальной смутности хаоса и знаменует творение вещей как процесс последовательного размежевания, разграничения, выявления стилизованной формы (вспоминается притча о японском художнике, который в конце концов свел изображение дракона к одной-единственной черточке). Вместе с тем «одна черта» пронизывает всю практику живописи, ибо что же такое живопись, как не проведение линий кистью? Это тем более верно в отношении живописи Японии, которая, как хорошо показано в книге Роули, со временем все больше сближалась по своим средствам и приемам с графикой (в японском языке иероглиф «хуа» обозначает и черту иероглифа, и рисунок). продолжение »»»